Как делать стихи?

Я должен писать на эту тему. На различных литературных диспутах, в разговоре с молодыми работниками различных производствен­ных словесных ассоциаций (рап, тап, пап и др.), в рас­праве с критиками мне часто приходилось если не раз­бивать, то хотя бы дискредитировать старую поэтику. Саму ни в чем не повинную старую поэзию, конечно, трогали мало. Ей попадало только, если ретивые защит­ники старья прятались от нового искусства за памятни-ковые зады.

Наоборот, снимая, громя и ворочая памятниками, мы показывали читателям Великих с совершенно неизвест­ной, неизученной стороны.

Детей (молодые литературные школы также) всегда интересует, что внутри картонной лошади. После работы формалистов ясны внутренности бумажных коней и сло­нов. Если лошади при этом немного попортились — про­стите. С поэзией прошлого ругаться не приходится—это нам учебный материал: Наша постоянная и главная ненависть обрушивается на романсово-критическую обывательщину. На тех, кто все величие старой поэзии видит в том, что и они люби­ли, как Онегин Татьяну (созвучие душе), в том, что и им поэты понятны (выучились в гимназии), что ямбы ласкают и ихнее ухо. Нам ненавистна эта нетрудная свистопляска потому, что она создает вокруг трудного и важного поэтического дела атмосферу полового содрогания и замирания, веры в то, что только вечную поэзию не берет никакая диалектика и что единственным произ водственным процессом является вдохновенное задирание головы, в ожидании, пока небесная поэзия-дух сойдет на лысину в виде голубя, павлина или страуса

Разоблачить этих господ нетрудно. Достаточно сравнить татьянинскую любовь и «науку, которую воспел Назон», с проектом закона о браке, про честь про пушкинский «разочарованный лорнет» донецким шахтерам или бежать перед первомайскими колон нами и голосить: «Мой дядя самых честных правил». Едва ли после такого опыта у кого-нибудь молодого, горящего отдать свою силу революции, появится серьезное желание заниматься древнепоэтическим ремеслом Об этом много писалось и говорилось. Шумное одобрение аудитории всегда бывало на пашей стороне. Но вслед за одобрением подымаются скептические голоса:
— Вы только разрушаете и ничего не создаете. Старые учебники плохи, а где новые? Дайте нам правила вашей поэтики! Дайте учебники!
Ссылка на то, что старая поэтика существует полторы тысячи лет, а наша лет тридцать—мало помогающая отговорка. Вы хотите писать и хотите знать, как это делается. Почему еще, написанную по всем шенгелевским прави­лам, с полными рифмами, ямбами и хореями, отказы­ваются принимать за поэзию. Вы вправе требовать от поэтов, чтоб они не уносили с собой в гроб секреты своего ремесла.

Я хочу написать о своем деле не как начетчик, а как практик. Никакого научного значения моя статья не имеет. Я пишу о своей работе, которая, по моим наблю­дениям и но убеждению, в основном мало чем отличает­ся от работы других профессионалов-поэтов.
Еще раз очень решительно оговариваюсь: я не даю никаких правил для того, чтоб человек стал поэтом, чтобы он писал стихи. Таких правил вообще нет. Поэтом называется человек, который именно и создает эти самые поэтические правила.

В сотый раз привожу мой надоевший пример-ана­логию. Математик—это человек, который создает, допол­няет, развивает математические правила, человек, который вносит новое в математическое знание. Человек, впервые формулировавший, что «два и два четыре» — великий математик, если даже он получил эту истину из складывания двух окурков с двумя окурками. Все даль­нейшие люди, хотя бы они складывали неизмеримо большие вещи, например, паровоз с паровозом, — все эти люди — не математики. Это утверждение отнюдь не умаляет труда человека, складывающего паровозы. Его работа в дни транспортной разрухи может быть в сотни раз ценнее голой арифметической истины. Но не надо отчетность по ремонту паровозов посылать в математи­ческое общество и требовать, чтоб она рассматривалась наряду с геометрией Лобачевского. Это взбесит плано­вую комиссию, озадачит математиков, поставит в тупик тарификаторов.
Мне скажут, что я ломлюсь в открытые двери, что это ясно и так. Ничего подобного. 80% рифмованного вздора печатается нашими редак­циями только потому, что редакторы или не имеют ника­кого представления о предыдущей поэзии или не знают, для чего поэзия нужна.
Редакторы знают только «мне нравится» или «не нравится», забывая, что и вкус можно и надо развивать. Почти все редакторы жаловались мне, что они не умеют возвращать стихотворные рукописи, не знают, что ска­зать при этом. Грамотный редактор должен был бы сказать поэту:
«Ваши стихи очень правильны, они составлены по тре­тьему изданию руководства к стихосложению М. Бро­довского (Шенгели, Греча и т. д. и т. д.), все ваши риф­мы—испытанные рифмы, давно имеющиеся в полном словаре русских рифм Н. Абрамова. Так как хороших новых стихов у меня сейчас нет, я охотно возьму ваши, оплатив их, как труд квалифицированного переписчика, по 3 р. за лист, при условии представления трех копий».
Поэту нечем будет крыть. Поэт или бросит писать, или подойдет к стихам как к делу, требующему больше­го труда. Во всяком случае, поэт бросит заноситься пе­ред работающим хроникером, у которого хотя бы новые происшествия имеются на его три рубля за заметку. Ведь хроникер штаны рвет по скандалам и пожарам, а такой поэт только слюни расходует на перелистывания страниц.
Во имя поднятия поэтической квалификации, во имя расцвета поэзии в будущем надо бросить выделение этого самого легкого дела из остальных видов человече­ского труда.
Оговариваюсь: создание правил—это не есть сама по себе цель поэзии, иначе поэт выродится в схоласта, упражняющегося в составлении правил для несущест­вующих или ненужных вещей и положений. Например, не к чему было бы придумывать правила для считания звезд на полном велосипедном ходу. Положения, требующие формулирования, требующие правил,—выдвигает жизнь. Способы формулировки, цель правил определяются классом, требованиями на­шей борьбы.

Например: революция выбросила на улицу корявый говор миллионов, жаргон окраин полился через цен­тральные проспекты; расслабленный интеллигентский язычишко с его выхолощенными словами: «идеал», «принципы справедливости», «божественное начало», «трансцендентальный лик Христа и Антихриста», — все эти речи, шепотком произносимые в ресторанах,—смя­ты. Это—новая стихия языка. Как его сделать поэтиче­ским? Старые правила с «грезами, розами» и александ­рийским стихом не годятся. Как ввести разговорный язык в поэзию и как вывести поэзию из этих разговоров? Плюнуть на революцию во имя ямбов?
 
Мы стали злыми и покорными,
Нам не уйти.
Уже развел руками черными
Вексель пути.
(3. Гиппиус)

Нет! Безнадежно складывать в 4-стопный амфибра­хий, придуманный для шепотка, распирающий грохот революции!
 
Герои, скитальцы морен, альбатросы,
Застольные гости громовых пиров,
Орлиное племя, матросы, матросы,
Вам песнь огневая рубиновых слов.
(Кириллов)
Нет!
Сразу дать все права гражданства новому языку:
выкрику—вместо напева, грохоту барабана—вместо колыбельной песни:
 
Революционный держите шаг! (Блок)
 
Разворачивайтесь в марше! (Маяковский)
 
Мало того, чтоб давались образцы нового стиха, пра­вила действия словом на толпы революции, — надо, чтоб расчет этого действия строился на максимальную по­мощь своему классу.
Мало сказать, что «неугомонный не дремлет враг» (Блок). Надо точно указать или хотя бы дать безоши­бочно представить фигуру этого врага.
Мало, чтоб разворачивались в марше. Надо, чтоб разворачивались по всем правилам уличного боя, отби­рая телеграф, банки, арсеналы в руки восстающих ра­бочих.
Отсюда:
 
Ешь ананасы,
Рябчиков жуй,
День твой последний приходит, буржуй...
 
(Маяковский)

Едва ли такой стих узаконила бы классическая поэзия.
Греч в 1820 г. не знал частушек, но если бы он их знал, он написал бы о них, наверное, так же, как о на­родном стихосложении,—презрительно: «Сии стихи не знают ни стоп, ни созвучий». Но эти строки усыновила петербургская улица. На досуге критики могут поразбираться, на основании ка­ких правил все это сделано.

Новизна в поэтическом произведении обязательна. Материал слов, словесных сочетаний, попадающийся поэту, должен быть переработан. Если для делания сти­ха пошел старый словесный лом, он должен быть в стро­гом соответствии с количеством нового материала. От количества и качества этого нового будет зависеть—го­ден ли будет такой сплав в употребление.
Новизна, конечно, не предполагает постоянного изречения небывалых истин. Ямб, свободный стих, аллитера­ция, ассонанс создаются не каждый день. Можно работать и над их продолжением, внедрением, распространением.
«Дважды два четыре»—само по себе не живет и жить не может. Надо уметь применять эту истину (правила приложения). Надо сделать эту истину запоминае­мой (опять правила), надо показать ее непоколебимость па ряде фактов (пример, содержание, тема).
Отсюда ясно, что описанию, отображению действи­тельности в поэзии нет самостоятельного места. Работа такая нужна, но она должна быть расцениваема как работа секретаря большого человеческого собрания. Это простое «слушали—постановили». В этом трагедия попутничества: и услышали пять лет спустя и постановили поздновато—когда уже остальные выполнили. Поэзия начинается там, где есть тенденция. По-моему, стихи: «Выхожу один я на дорогу...» это— агитация за то, чтобы девушки гуляли с поэтами. Одно­му, видите ли, скучно. Эх, дать бы такой силы стих, зовущий объединяться в кооперативы!
Старые руководства к писанию стихов таковыми без­условно не являлись. Это только описание исторических, вошедших в обычай, способов писания. Правильно эти книги называть не «как писать», а «как писали».

Говорю честно. Я не знаю ни ямбов, ни хореев, ни­когда не различал их и различать не буду. Не потому, что это трудное дело, а потому, что мне в моей поэти­ческой работе никогда с этими штуками не приходилось иметь дело. А если отрывки таковых метров и встреча­лись, то это просто записанное по слуху, так как эти надоевшие мотивы чересчур часто встречаются—вроде:
«Вниз по матушке по Волге».
Я много раз брался за это изучение, понимал эту механику, а потом забывал опять. Эти вещи, занимающие в поэтических учебниках 90%, в практической работе моей не встречаются и в трех.
В поэтической работе есть только несколько общих правил для начала поэтической работы. И то эти пра­вила—чистая условность. Как в шахматах. Первые хо­ды почти однообразны. Но уже со следующего хода вы начинаете придумывать новую атаку. Самый гениальный ход не может быть повторен при данной ситуации в следующей партии. Сбивает противника только неожиданность хода.
Совсем как неожиданные рифмы в стихе.

Какие же данные необходимы для начала поэтической работы?
 
Первое. Наличие задачи в обществе, разрешение ко­торой мыслимо только поэтическим произведением. Со­циальный заказ. (Интересная тема для специальной работы о несоответствиях социального заказа с заказом фактическим.)
 
Второе. Точное знание или, вернее, ощущение жела­ний вашего класса (или группы, которую вы представ­ляете) в этом вопросе, т. е. целевая установка.
 
Третье. Материал. Слова. Постоянное пополнение хранилищ, сараев вашего черепа, нужными, выразитель­ными, редкими, изобретенными, обновленными, произве­денными и всякими другими словами.
 
Четвертое. Оборудование предприятия и орудия про­изводства. Перо, карандаш, пишущая машинка, телефон, костюм для посещения ночлежки, велосипед для езды в редакции, сорганизованный стол, зонтик для писания под дождем, жилплощадь определенного количества ша­гов, которые нужно делать для работы; связь с бюро вырезок для присылки материала по вопросам, волную­щим провинции, и т. д., и т. п., и даже трубка и папиросы.
 
Пятое. Навыки и приемы обработки слов, бесконечно индивидуальные, приходящие лишь с годами ежеднев­ной работы: рифмы, размеры, аллитерации, образы, снижения стиля, пафос, концовка, заглавие, начертание и т. д. и т. д.