| |
Петр Васильевич Киреевский
етр Васильевич, брат Ивана Васильевича, собиратель произведений русского
народного творчества, родился 11 февраля 1808 года в селе Долбине, вблизи
г.Белева, родовом имении своего отца, умер 25 октября 1850 года в своей
орловской деревне Киреевской слободке, в трех верстах от Орла.
Детские годы, вместе с братом, он провел в Долбине. Обстановка и влияния,
под которыми проходило его детство, были те же, что и для старшего брата.
С переездом в 1822 году в Москву братья Киреевские занимались у одних
и тех же профессоров и вращались в одном и том же кругу товарищей, хотя
Петр Киреевский, отличаясь крайней застенчивостью и необщительностью,
сближался до дружбы с немногими. По словам брата, это была душа глубокая,
горячая, но несокрушимо одинокая... Любопытно, что для своего общественного
образования Петр Киреевский находил в эту пору полезным поступить на
некоторое время в военную службу и оставил это свое намерение лишь потому,
что не пожелал огорчить матери, отказавшейся блогословить сына на задуманный
им шаг в жизни. По свидетельству знавших Петра Киреевского, у него были
богатые и разносторонние способности, но менее блестящие, нежели у старшего
брата. Он говорил и писал на семи языках, но у него не было такого редкого
дара слова, каким владел его брат. Писал он также с большим трудом,
что, впрочем, объясняется отчасти и его крайней требовательностью к
себе...
Первые литературные произведения Петра Киреевского относятся к тому
же году, когда выступил впервые на литературное поприще и брат его:
в 1828 году он напечатал в "Московском Вестнике" в перевод
с испанского отрывок из комедии Кальдерона "Трудно стеречь дом
о двух дверях" (день первый).. В примечании редакции было сказано,
что П.В.Киреевский намеревается заняться переводом всех лучших произведений
Кальдерона. По свидетельству составителя материалов для биографии Ивана
Киреевского, после Петра Киреевского в рукописи действительно осталось
нисколько оконченных переводов трагедии Кальдерона и Шекспира, но в
печати, кроме указанного отрывка из Кальдерона, ничего затем не появлялось.
В том же 1828 году Петр Киреевский напечатал особой книжкою свой перевод
с английского повести Байрона "Вампир" с примечаниями к ней
и приложением в переводе отрывка из другого, недоконченного сочинения
Байрона. Выбор оригинала для перевода из Байрона, может быть, объясняется
пробуждением уже тогда у П.В.Киреевского интереса к народным верованиям
и сказаниям.
В июле 1829 года Петр Киреевский отправился для довершения образования
за границу и через Бреславль и Дрезден, проехал в Мюнхен. Здесь он прожил
почти все время пребывания за границей и слушал в университете лекции
Шеллинга, Аста, Окена, Цинкейзена, Герреса, Шорна, Тирша, Баадера, Деллингера
и др. Вместе с братом, тоже приехавшим впоследствии в Мюнхен, Петр Киреевский
занимался также итальянским языком. "Занимается он здесь, писал
о Петре Киреевском из Мюнхена домой брат его, много и хорошо, т.е. сообразно
с своею целью. Особенно в его суждениях заметно то развитие ума, которое
дает основательное занятие философией, соединенное с врожденною верностью
взгляда и с некоторыми сердечными предрассудками, на которые, может
быть, сводится все достоинство человека, как человека". С Шеллингом,
Океном и Цинкейзеном Петр Киреевский познакомился лично и бывал у них
в их приемные дни. Шеллинг отзывался о нем с большим сочувствием и,
говорят, ценил его даже выше старшего брата. Кроме профессоров Петр
Киреевский часто бывал у поэта Ф.И.Тютчева, служившего тогда при посольстве
в Мюнхене. "Необходимость сообщаться с людьми, писал Иван Киреевский
о брате, сделала его и сообщительнее и смелее, уменьшив несколько ту
недоверчивость к себе, которая могла бы сделаться ему неизлечимо-вредною,
если бы он продолжал еще свой прежний образ жизни. Конечно, его внешняя
сторона никогда не достигнет внутренней, даже и потому, что ей слишком
далеко было бы гнаться, но все-таки это внешнее образование будет одною
из главнейших польз его путешествия". "Не подумайте однако
же, писал матери, с другой стороны, сам о себе Петр Васильевич Киреевский,
читая, что я так часто бываю на балах, что я пустился в большой мюнхенский
свет, сделался развязен, многоглаголен и танцующ; напротив: язык мой
костян по прежнему, неловкость та же, и я возвращаюсь с бала, не произнеся
ни одного слова. Они (т.е. балы) интересны для меня только как немецкие
панорамы. Это не значит однако же, чтобы я думал, что общество для общества
и без других отношений не нужно и бесполезно; я давно убежден в важности
светских качеств, и даже до некоторой степени в их необходимости. Но
чем больше я в этом убеждаюсь, тем больше убеждаюсь и в своей совершенной
к ним неспособности, которая заключается не в неловкости, не во французском
языке, с которым бы можно было сладить, но в несообщительности, которая
лежит в характере, которой нельзя помочь наружными средствами и действия
которой идут дальше светского общества".
Осенью 1830 года Петр Киреевский ездил в Вену и провел в этой поездке
месяц слишком. Поездка по Австрии, по словам самого Петра Киреевского,
доставила ему много занимательных впечатлений и воспоминаний. В конце
ноября Петр Киреевский вернулся в Россию и приехал в Москву, где свирепствовала
холера. Он проехал через Варшаву накануне мятежа. Курьер, привезший
известия о вспыхнувшем восстании, приехал в Киев несколькими часами
прежде Киреевского. В Киеве, под впечатлением только что полученной
вести о возмущении и в виду польского окончания фамилии проезжего мюнхенского
студента, полиции показалось подозрительным, что человек спешит в город,
из которого все старались выехать, и Петра Киреевского, прежде чем выдать
ему свидетельство для пoлyчения подорожной, потребовали для объяснений
о себе к генерал-губернатору. Княжнин, который занимал тогда этот пост
в Киеве, принял Киреевского сухо и строго. Выслушав объяснение Киреевского,
он молча стал ходить взад и вперед по комнате, что-то соображая. Киреевский,
не привыкший к таким начальническим приемам, стал ходить вслед за ним...
"Стойте, молодой человек!", крикнул, вспыхнув, генерал-губернатор,
"Знаете ли вы, что я сейчас же могу засадить вас в казимат, и вы
сгинете там у меня, и никто никогда об этом не узнает"? - "Если
у вас есть возможность это сделать, спокойно отозвался Киреевский, то
вы не имеете права это сделать". Смущенный Княжнин тот час же отпустил
его и велел выдать ему подорожную.
По возвращении из-за границы братья Киреевские разошлись в выборе рода
деятельности "для блага своего отечества", служение которому
привыкли оба считать своим святим долгом с ранних лет детства. Между
братьями в то время, когда они только что вернулись из-за границы, при
всей нежной взаимной любви их друг к другу и горячей дружбе, было существенное
различие в другом отношении... Петр Киреевский с ранних лет воспитал
в себе убеждения совершенно противоположные тем, какие высказывал Иван
Киреевский в своих первых произведениях: он глубоко чтил и любил древнюю
Русь, крепко верил, что в ней, в ее жизни заключаются те коренные начала,
которые одни могут служить залогом славной будущности России. Изучение
этих начал в прошлом и в живой старине современного народного быта постоянно
привлекало его больше всего другого, ему он теперь с любовью и решился
посвятить свою жизнь... По своему рождению и образованию принадлежа
к избранному высшему кругу общества, Петр Киреевский, по словам Ф.В.Чижова,
"умел однако страстно полюбить русскую народность во всей ее первобытности,
простоте и не гнушался ее в ее нищенской одежде. Он относился к простому
нищему брату точно так же, как к ученому, богатому и сильному"...
Литературная деятельность Петра Киреевского, кроме упомянутых выше
переводов его из Кальдерона и Байрона, выразилась лишь в двух - трех
трудах, из которых самостоятельным оригинальным, впрочем, был только
один. По указанию автора материалов для биографии Ивана Киреевского,
Петром Киреевским была составлена напечатанная в 1832 году во второй
книжке журнала "Европеец" статья под заглавием "Современное
состояние Испании". Но статья эта была переводом или извлечением
из английского журнала The Foreign Quaterly Review.
В 1845 году Петр Киреевский напечатал в 3-й книжке журнала "Москвитянин",
выходившего тогда под редакцией его брата, Ивана Васильевича, статью
"О древней русской истории", в виде письма к Погодину по поводу
его "Параллели русской истории с иcтopиeй западных европейских
государств", появившейся в первой книжке журнала за тот же год.
Статья осталась неоконченной, но в напечатанной части весьма интересна
по самостоятельности взглядов автора и оригинальности приемов изложения.
Замечательной особенностью этой статьи была общеславянская постановка
вопроса, для своего времени совершенно новая, как это прямо и высказал
в своей ответной заметке Погодин. Занятия русской историей привлекали,
как было сказано, постоянно внимание Петра Киреевского. В 1846 г. им
был напечатан в первой книжке начавших тогда выходить "Чтений в
Обществе истории и древностей российских" при Московском университете
перевод с английского сочинения Самуила Коллинса, бывшего врачом царя
Алексея Михайловича, о современном ему состоянии России, сделанный с
экземпляра первого издания его 1671 года ("Нынешнее состояние России,
изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне"). Переводу предпослано
было несколько слов о Коллинсе, обстоятельствах его пребывания в Росcии
и сочинениях его. Кроме этого в бумагах Петра Киреевского, оставшихся
после его смерти, сохранилась масса выписок из летописей и других источников
древней русской истории, представляющие также черновую работу покойного
по любимому предмету.
Но учено-литературная деятельность, как было сказано, не составляла
главного дела для Петра Киреевского. Делом его жизни было выяснение
основ русской народной самобытности практическим путем непосредственного
общения с народом и изучения живших в нем памятников народной старины.
По свидетельству Кавелина, близко знавшего всю семью Киреевских, Петр
Киреевский "с палкою в руке и котомкой на плечах отправился странствовать
пешком но нашим селам и деревням, вдали от больших дорог, туда, где
следы старины сохранились живей и ярче, неутомимо собирая народные песни,
пословицы, сказанья, изучая народный быт и нравы, стараясь разглядеть
и понять обломки давно прошедшей народной русской жизни"... Свой
подвиг собирателя русских народных песен он начал вскоре же по возвращению
из-за границы, летом 1830 года, и продолжал его затем неустанно до самой
кончины. Первое небольшое собрание, сделанное им в 1830 году, по его
собственному свидетельству, каким то образом пропало, и в 1831-1832
г. он снова принялся записывать песни с голоса среди крестьян московской
губернии. Предприятие его встретило сочувствие и поддержку со стороны
друзей, особенно Языкова, и скоро собрание его пополнилось песнями,
записанными семьей Языкова в симбирской и оренбургской губернии. Как
дорого ценил Петр Киреевский такое участие друга в своем деле, видно
из того, что впоследствии вспоминая о нем, при издании части своего
собрания, он со свойственною ему скромностью склонен был приписать Языкову
даже главную честь всего дела и заявлял, что одушевленному сочувствию
своего незабвенного друга, он обязан "многими внутренними силами"
для осуществления своего предприятия.
В 1834 году, для пополнения своего собрания, которое в это время уже
достигло довольно значительного объема, Петр Киреевский путешествовал
по уездам Новгородскому, Валдайскому, Демянскому и Осташковскому и собрал
здесь много песен, "особенно замечательных, по его словам, по своему
наречию". С тех пор он постоянно продолжал дополнять свое собрание
в многочисленные переезды свои по различным сторонам России. Собрание
пополнялось и доставлением материалов со стороны лицами, сочувствовавшими
Петру Киреевскому и понимавшими важность его предприятия. Между прочим,
были доставлены песни: Пушкиным из Псковской губернии, Гоголем из разных
мест Poccии, Кольцовым из Воронежской губернии, Снегиревым из Тверской
и Костромской, Шевыревым из Саратовской, Поповым из Рязанской, Кавелиным
из Тульской и Нижегородской, Вельтманом из Калужской, Далем из Приуралья,
Якушкиным из Костромской, Тверской, Тульской, Калужской и Орловской,
Ознобишиным свадебные песни из Псковской губернии и др. Таким образом
собрание Киреевского обнимало почти все великорусские губернии и захватывало
часть южных. Кроме того, в состав его вошло значительное количество
песен белорусских: Петр Киреевский своим личным трудом или, за плату
из своих средств, при помощи местных сил собрал, и записал до 500 народных
песен из белорусских областей "от Чудского озера до Волыни и Сурожа,
от литовского Берестья до Вязьмы и под Можайск".
В 1841 году П.В.Киреевский решился приступить к печатанию своего собрания,
но встретил, повидимому, большие препятствия со стороны тогдашней цензуры.
"Если министр будет в Москве, писал Иван Киреевский брату в 1844
году, то тебе непременно надобно просить его о песнях, хотя бы к тому
времени и не возвратили экземпляров из цензуры. Может быть, даже и не
возвратят, но просить о пропуске это не мешает. Главное, на чем основываться,
это то, что песни народные, а что весь народ поет, то не может сделаться
тайной, и цензура в этом случае столько же сильна, сколько Перевощиков
над погодою. Уваров верно это поймет, также и то, какую репутацию сделает
себе в Европе наша цензура, запретив народные песни, и еще старинные.
Это будет смех во всей Германии... Лучше бы всего тебе самому повидаться
с Уваровым, а если не решится, то поговори с Погодиным"... После
многих хлопот, в 1847 году удалось напечатать "Pyccкиe народные
стихи" (духовные), в количестве 55, в девятой книжке "Чтений
в Императорском Обществе истории и древностей российских". Любопытна
оговорка собирателя относительно содержания печатаемых народных стихотворений,
очевидно, находившаяся в связи с цензурными условиями времени. "Разумеется,
говорит Киреевский, что от этих простодушных излияний народного чувства
нельзя требовать ни догматической точности, ни соответственности выражения
с важностью предмета, но должно им отдать справедливость, что все они
проникнуты чувством искреннего благочестия. А потому и ошибки их, не
намеренные, конечно, никого не введут в соблазн, тем более, что и самые
простолюдины строго отличают эти плоды своей фантазии от учения церковного"...
Песням было предпослано от собирателя предисловие, в котором он говорил
о любви русского народа к песне, о многочисленности народных песен,
красоте их, вымирании живого народного творчества, образованиии своего
собрания и о значении печатаемых народных духовных стихов. "Русские
песни, говорил здесь Киреевский, можно сравнить с величественным деревом,
еще полным силы и красоты, но уже срубленным: бесчисленные ветви этого
дерева еще покрыты свежею зеленью, его цветы и плоды еще благоухают
полнотой жизни, но уже нет новых отпрысков, нет новых завязей для новых
цветов и плодов. А между тем прежние цветы уже на многих ветвях начинают
преждевременно сохнуть; уже много из прежних листьев и цветов начинает
облетать или глохнуть под бледною зеленью паразитных растений".
Киреевский объяснял в предисловии, что в его собраниe вошли только песни
старинные, настоящие. Позднейшие, на которых сказалось влияние городской
моды, в которых вместо прежней красоты и глубины чувства встречается
безобразие нравственной порчи, выраженное в бессмысленном смешении слов,
вместо прежней благородной прямоты ужимистый характер сословия лакейского",
- такие песни из него исключены. Песен, бывших в печати, очень немного,
большая часть записана прямо с голоса. Относительно духовных стихов
Киреевский замечал, что на них следует смотреть, как на "полевые
цветы, которыми народ в простоте своей любит украшать священные предметы...
Какое значение имело в ту пору появление в печати такого рода произведений,
как песни Киреевского, видно между прочим из письма Максимовича к Бодянскому
по поводу цензурной кары, постигшей "Чтения" в 1849 г., т.е.
через два года после напечатания в них песен Киреевского: "жалею
сердечно о ваших "Чтениях" писал Максимовичу у меня с появлением
духовных стихов (Киреевского) родилось какое-то предчувствие не к добру"...
Kроме 55 упомянутых духовных стихов в "Чтениях", при жизни
Киреевского было напечатано из его собрания несколько песен в "Московском
Сборнике" 1852 года и "Русской Бecеде" 1856 года. В примечании
к напечатанным в "Московском Сборнике" песням Петр Киреевский
обращает внимание на немногочисленность исторических песен сравнительно
с другими, и объясняет это явление тем, что "именно тот слой народа,
который шел во главе исторического движения и потому естественно был
ближайшим хранителем изустного исторического предания, с начала прошедшего
века принял надолго направление, неблагоприятное для сохранения родных
воспоминаний, а остальной народ, и до сих пор еще не отвыкший петь народные
песни, мог сохранить в памяти только немногие отпечатки главных эпох
истории". Подобным же образом, по замечанию Киреевского, "не
уцелело ни одной, исторической песни" и в Польше. Особенное внимание
Киреевский в своей статье обращает на почти полное отсутствиe песен
об "эпохе так называемого татарского ига": "такое отсутствие
воспоминаний об этой эпохе, говорит он, может служить сильным свидетельством
против лиц, называющих это несчастное время эпохою татарского владычества
или ига, а не эпохою татарских опустошений, как было бы справедливее".
Примечания подобного рода характеризуют источники, из которых вытекал
у Петра Киреевского живой интерес к изучению произведений народного
творчества.
"Великому печальнику за русскую землю", как называл Петра
Киреевского Хомяков так и не пришлось увидеть в печати в полном виде
свое собрание, труд многих лет, исполненный с такой любовью и с таким
знанием дела.
Петр Киреевский не перенес потери брата Ивана, умершего 11 июня 1856
года, заболел вскоре после его смерти и скончался 25 октября того же
года в своей орловской деревне, на 48 году жизни. Он погребен рядом
с братом в Оптиной пустыни. Песни, собранные им, были изданы Обществом
любителей российской словесности в 1860-1874 гг. в 10 выпусках, под
наблюдением Безсонова в составе комиссии из И.С.Аксакова и Даля, при
участии брата покойного собирателя В.А.Елагина. Некоторые песни из собрания
Киреевского, впрочем, не изданы и до сих пор.
Kрoме песен, после смерти Петра Киреевского, в 1857 году, появился
в печати и сделанный им перевод с английского - книга Вашингтона Ирвинга
"Жизнь Магомета".
П.В.Киреевский считается одним из первых по времени наиболее влиятельных
и крупных представителей того направления русской мысли и литературы,
которое возникло в начале сороковых годов и известно под именем славянофильства.
Герцен ставил его особенно высоко в ряду других славянофилов. Значение
его, однако, в выработке славянофильского учения пока мало выяснено
и недостаточно определено. Главным образом, по-видимому, оно сводилось
к непосредственному влиянию его личности. Хомяков говорил, что не видывал
человека с большими миссионерскими способностями, и положение, занимаемое
Петром Киреевским, по отношению к старшему брату Ивану, может, кажется,
служить тому подтверждением.
С самых первых лет детства оба брата были почти неразлучны и связаны
друг с другом самой сильной и горячей дружбой. Не смотря на это сначала
они расходились в убеждениях относительно самого жизненного для того
и другого вопроса - во взглядах на русский народ и основы его жизни
и просвещения. Потом, в непрерывном, общении и живом, страстном обмене
мыслей и изучений, взгляд старшого брата постепенно изменялся, тогда
как исконное, заветное убеждение младшего еще более крепло и определялось.
В результате - оба являются замечательными деятелями русского общественного
и народного самосознания, первый преимущественно путем теоретического
выяснения и определения русской народной самобытности и основ самобытного
русского просвещения, второй практическим путем непосредственного общения
с народом и подвигом собирания в нем живых памятников его духовной жизни,
произведений его поэтического творчества. Представляя живой пример духовного
взаимодействия, братья по характеру и способностям своим взаимно как
бы дополнили друг друга в том деле, которому посвятили свою жизнь, так
что, по замечанию Хомякова, в сущности, не возможна отдельная биография
того или другого из них, возможна только биография братьев Киреевских.
Отличавшая Петра Kиpеевского сила ума, самостоятельность мысли, глубина
чувства, горячность убеждений, многосторонняя образованность, в связи
с неотразимым обаянием чистоты и теплоты душевной, должны были несомненно
оказывать большое влияние, на людей, близких к нему по направлению мыслей,
если эти высокие духовные его качества признавались и ценились людьми,
и не разделявшими его взглядов.
"На днях я был в Орле, писал однажды И.С.Тургенев С.Т.Аксакову,
и оттуда ездил к П.В.Киреевскому и провел у него часа три. Это человек
хрустальной чистоты и прозрачности - его нельзя не полюбить"… "Как
мне жаль обоих Киреевских, - передать вам не могу", писал он же
вначале 1857 года, после смерти одного за другим обоих братьев.
Г.Князев. "Русский биографический
словарь" А.А.Половцева
| |
